У батюшки подкатил ком к горлу, но он взял себя в руки и попытался обратить все в шутку:

— Э… э… э… ну и длинная у тебя здравица! За чье здоровье пьешь?

Радое, по-прежнему хихикая, сказал:

— Знаю, за чье!

— Ну и пей себе на здоровье! А мы сейчас пойдем к батюшке и тоже выпьем, — добавил староста, отвернулся и подхватил недавний разговор о побелке церкви, будто и в самом деле не было для него сейчас ничего важнее.

— Да неужто, — выкрикнул Радое, — неужто вы ничего не знаете?

— Нет, — сказал Исайло. — Скажешь, так узнаем.

— Скажу, непременно скажу. Вам это полезно услышать, всему белу свету полезно услышать, а тем паче старейшинам народным и церковным!

На словах «народным» и «церковным» Радое сделал особое ударение, подмигнув и тем и другим.

— А дело в том, — продолжал Радое, — что вдова Аника утром родила, мальчика родила!

Батюшка сделал вид, что не расслышал, он сдвинул камилавку себе на лоб и спросил:

— Это которая ж родила, Савка, что ли?

— Не Савка, поп, а вдова Аника!

У батюшки снова подкатил ком к горлу (у него и колени затряслись, только под рясой видно не было), он бросил взгляд на старосту, староста бросил взгляд на советника, советник бросил взгляд на лавочника Йову, лавочник Йова, как самый младший в компании, уперся взглядом в землю. Наконец лавочник Йова оторвал взгляд от земли и сказал:

— Дай бог ей счастья. К родильнице, пожалуй, не пойдем. Пошли к батюшке!

— Но послушайте, люди, сегодня ровно год и один месяц, как помер ее муж Алемпий!

— Так оно и есть, год и один месяц, — сказал батюшка серьезно, будто кто его спрашивал. — Как сейчас помню, не было ему спасения. А хороший был человек, разве что вороват.

Радое тем временем повернулся к Исайло и спросил:

— Скажи ты, ради бога, у вас рожают вдовы через тринадцать месяцев после смерти мужа?

— Ну, это уж чертовщина какая-то! — ответил Исайло. — А ты смекнул, чья это работа, а, староста!