— Ты что это шумишь?

— Сбежала ночью, — едва вымолвил Срея.

— Кто?

— Она!

Поняв, что поспешность Среи не имеет отношения к какой-либо комиссии, прибывшей в село на предмет проверки собранных налогов, староста снова обрел смелость и звонкий голос и заговорил решительно, как и подобает человеку в его положении:

— Ну-с, кто же это сбежал?

— Она… Аника, — ответил Срея.

— Вот и хорошо, — равнодушно сказал староста, — скатертью дорога.

— Точно! — добавил писарь.

— Да… но ребенка оставила.

Только что успокоившийся староста снова помрачнел.

— Какого еще ребенка… своего, что ли?

— Своего!

— Выходит, сговора с ребенком не было, — продолжал староста якобы на языке официальных бумаг, да и то брякнул так, лишь бы сказать что-нибудь, как человек, который поет в лесу, пытаясь прогнать страх.

— Выходит, Аника сбежала, а дитя свое подкинула общине, — коротко подытожил писарь.

— Так оно и есть! — сказал вполголоса староста, замолчал, задумался глубоко и начал жевать тот самый документ, который недавно подписывал.

Молчал староста, молчал и писарь, а Срея сперва смотрел то на одного, то на другого, а потом спросил:

— Как теперь быть-то?

Староста сделал вид, что не слышит вопроса Среи, так как себя он уже несколько раз спрашивал о том же самом.

Срея не унимался:

— Как теперь быть-то?

Староста опять сделал вид, что не слышит вопроса, и стал интересоваться подробностями происшествия.

— А когда сбежала?

— Говорят, ночью.

— Это ее кто-то научил и подговорил, — вставил писарь.

— Так и есть, какой-то черт ее подбил… Срея, выйди-ка на минуту, нам с писарем поговорить надо.

Оставшись с писарем наедине, староста положил ему дружески руку на плечо и заговорил так ласково и кротко, будто изъяснялся с какой-нибудь комиссией: