Видите, дядюшка, какие я делаю успехи!

Не думаете ли Вы, что мне лучше стать художницей, а не писательницей?

Каникулы через два дня кончаются, и я рада, что снова увижу девочек. У меня на башне как-то одиноко. Когда двадцать два человека занимают дом, построенный для четырехсот, они гремят в нем, как кости в мешке.

Одиннадцать страниц… Бедный дядюшка, как же Вы устали! Я хотела написать благодарственную записку, но если уж я начну, я не могу остановиться.

До свидания, спасибо за память. Я была бы вполне счастлива, если бы не облачко на горизонте: в феврале начинаются экзамены.

Любящая вас Джуди.

P.S. Может быть, неудобно писать «любящая»? Тогда — простите! Но ведь должна же я любить кого-нибудь, а у меня только и есть, что Вы да миссис Липпет. Так что Вы уж потерпите, ее я любить не могу.

Накануне…

Дорогой длинноногий дядюшка!

Посмотрели бы Вы, как мы учимся. Каникул будто и не было. За последние четыре дня я вбила себе в голову пятьдесят семь неправильных глаголов, — надеюсь, они останутся там и после экзаменов.

Многие ученицы продают свои учебники, но я свои хочу сохранить. Потом, когда я кончу, все мое образование будет стоять на полке, и если мне понадобится что-нибудь — я всегда смогу это найти. Гораздо легче и удобней, чем запоминать все.

Джулия Пендльтон зашла ко мне сегодня вечером и пробыла с добрый час. Она завела разговор о семьях, и я не могла переменить тему. Ей во что бы то ни стало понадобилась девичья фамилия моей матери. Ну можно ли задавать такой вопрос человеку, воспитанному к приюте? У меня не хватило смелости сказать правду, я пробормотала: «Монтгомери». Тогда она осведомилась, принадлежу ли я к Монтгомери из Вирджинии или из Массачусетса.