– Внучки! – крикнул он, – Пуля – дура, а штык – молодец!

– Не рви, батя, глотку, – посоветовал ему кто-то из толпы, – Лучше угости.

– А как же! – обрадовался тот и выставил из авоськи две трехлитровые банки зеленоватого самогона. – Только здесь бабка не достанет, не унизит гвардейца.

– Может, не надо?! – пробовал его остановить провожатый капитан авиации. – Помните, как в прошлый раз нехорошо вышло?

– Молчать! У меня ваш маршал под Кенигсбергом сортиры чистил, когда я тараном эсминец брал за чакушку! Восемь машин положил, а на мне ни царапины! – взвизгнул старый озорник. – Даешь Беломорканал! За родину! За победу! Хлебай, внучки, ханку!

Что внучки послушно и исполнили.

– Лютый дед, – долго еще мы вспоминали ветерана, – Таким дедам надо памятники чугунные на вокзалах ставить, а не руки ремнем вязать и уж ни как ни в вытрезвитель сдавать. За деда – чудо-богатыря! – и выпили.

И видим на пункт пришел офицер с зелеными погонами и заперся в комнате у туалета.

– Особист, разведчик, – объяснил один из бойцов.

Начали к нему водить по одному всех находящихся в пункте. Выходили оттуда чаще с задумчивым видом, что уже наводило на серьезные размышления. Одни говорили:

– Угрожал.

Другие:

– Взятку предлагал, но не дал.

Третьи просто плевались

Последним вышел тощий кришнаит.

– Какой хитрый человек! – сокрушался он.

– Чего спрашивал-то? – спросил я.

– Я не понял, – признался кришнаит и удалился.

Когда я вошел в комнату, капитан пил чай с вафлями, потрясая у уха колокольчиком.

– А! А! – спрятал колокольчик и простонал он, когда я закрыл за собой дверь, – плохие у вас дела гражданин призывник.

– А у кого они сейчас хорошие? – согласился я.

– У вас дела не просто плохие, а еще хуже, – продолжил он и откусил кусок вафли.

– Чем раньше? – не на шутку встревожился я.

– Гораздо, – кивнул он и откусил еще кусок.