Бренко подивился:

– Допрежь не бывало сего в обычае. О запасах купцы радели.

Дмитрий нахмурился:

– Ради корысти и почести. И не мало на том от народа достатка имали.

Народу недород – сума, купцу – терема.

Тарусский князь напомнил:

– Новгород голодал, обезлюдел. Голыми руками всяк мог его взять.

Новгороду бог помог, упас в тот год от нашествия. А в другом разе может и не упасти.

– Господь милостив, – перекрестился Бренко.

– Спаса проси, а себя сам паси, – ответил князь Федор.

Когда вышли из гридни князь Федор и бояре, когда, осенив себя крестными знамениями, переступили за дверь монахи, остались в думной лишь ближние, окольничие.

– Что по городу слышно? – спросил у Бренка Дмитрий.

– Купцы жалобятся. Иные торговые города – Новгород, Псков – ведут торг с Западом сильнейший Москвы. Рязань торгует с татарами. Смоленск с Литвою. А нам до греков путь через татар, до фрязинов – через Псков. Татары закрыли Восток, от коего в досельные времена Русь имела изрядный прибыток. Шемахань закрыта, Цареград словно отодвинулся. Ряди, как Москве поднять торг?

– И свейские, и шемаханские, и татарские купцы, куда бы ни шли, через Москву идут; нам от того прибыль. Чего купцы жалобятся? Ото всех слышу: самый юркий купец – москвитин, самый богатый – москвитин.

Бренко возразил:

– То и худо. Придут татары наших купцов чистить, не обойдут и наших ларей.

Дмитрий задумался о татарах.

Все, кого он помнил и кого не помнил в своей семье – и духовный его наставник Алексей-митрополит, покойник, и троицкий игумен Сергий, – все мысль свою изостряли в ненависти к тяжкому ордынскому бремени. И Дмитрий понял от них и принял на себя великое обязательство: скинуть с плеч народа ярмо Орды.

Без гнева бился он с литовцами-то были свои князья: родством, и свойством, и верою христианской.