Я поставил свечку перед иконой, хотел перекреститься, как все — не могу, рука не поднимается, словно я что-то нечестное делаю, обманом будто проник, а в самом деле чужой здесь. И тогда я попросил Бога, если он есть, чтоб он помог всем людям, какие есть на Земле, и чтоб они стали лучше, и чтоб они не мучили и не убивали друг друга, и чтоб всем было что есть, и чтоб никто не болел. Я даже заплакал. И тут кто-то погладил меня по голове, нежно-нежно, я оглянулся — никого. А меня все гладит и гладит кто-то. И тут я почувствовал, что Бог, наверное, все-таки есть. И я сказал Ему: «Спасибо, что ты меня услышал», — и уже спокойно перекрестился.

К психиатру, все-таки, не пойду. Это хорошо — то, что там со мной было.

18 мая 198. г.

Все же отдал стих литрзчу. Сказал, что прочитает дома, и еще дал адрес кружка, где занимаются юные поэты.

Потом подошел к Машке, попросил прощения и пригласил ее зайти как-нибудь в гости. Она очень обрадовалась.

Все было так хорошо, а вечером страшная новость: умер Шевчук. Развилась гангрена, никакой антисептики и — все! Я не хочу больше жить. Почему он, а не я? Мне здесь не нравится. Кто-нибудь, сделайте что-нибудь, чтоб так не было.

11 мая 198. г.

На географии написал стих. Про Шевчука.

Белая машина с красным крестом. Носилки, кровь, смех и пот. — Господа врачи, продайте жизни 200 граммов За любую цену, господа… — Поздно. На асфальте кусок кирпича, как рыжий обломок жизни, как колбасы довесок, рядом с которым дерутся собаки, сожрут и — поздно. — Господа врачи, пожалуйста, продайте… Плач — как тоскливая песнь котов, плач — как звезд фосфорический блеск, плач — как гаснущий свет лампады. Битва за жизнь страшней, чем за душу. Битва за смерть кровожадней гиены.