Чуть погодя Анну угораздило спросить, что получится, если единицу разделить на результат? Мы по уши закопались в новое уравнение, и — подумать только — ответом оказалось семнадцать! С тех пор по вечерам мы часто усаживались за кухонный стол, Анна подбирала под себя ноги и упирала подбородок в ладошки, и мы принимались за свои «разработки».

Как-то раз, после того как мы исписали кучу бумажек, она вдруг выдала: «Это все такие красивые идеи!» Тогда я не вполне врубился в смысл сказанного ею, но зато теперь могу сказать, что вполне согласен с Харди, который считал, что «в мире просто нет места для некрасивой математики».

Несмотря на то что я был заметно старше Анны, эта погоня за чистой красотой сделала нас сообщниками и товарищами по приключениям.

Ее жизнь проходила в поисках знаний и мудрости, а не только красоты. Все, что могло ответить хотя бы на один из ее многочисленных вопросов, адресованных мирозданию, имело особую ценность. Если то был неодушевленный предмет, он тут же обретал свое место в коробочке, а если человек — его строго просили «написать это вот тут большими буквами». Эта просьба «написать большими буквами» означала непрерывное пополнение коллекции бумажек, исписанных разными словами, причем далеко не всегда грамотно, — но это особого значения не имело. Очень часто на бумажках оказывались слова, использовать которые пристало только взрослым. Такие «взрослые» слова в устах шестилетнего ребенка временами ставили нас всех в тупик, но Анна вывела коренной принцип их использования, с которым было не поспорить: «Если слово говорит правильную вещь правильным образом, его надо использовать; если нет — выкидывать на фиг».

Все те годы, что Анна провела со мной, и Ма, и нашими вечно сменяющими друг друга домочадцами, она отважно сражалась со словами и предложениями английского языка, требуя, чтобы они точно соответствовали тому смыслу, который она в них вкладывала. Мне потребовалось довольно много времени, чтобы осознать: хотя мы с ней жили в одном и том же мире, но видели его совершенно по-разному. Для Анны каждая вещь была средством постижения того, «как оно там все устроено». Взрослые называли ее вороненком, попугайчиком, обезьянкой, феей — и она, безусловно, являлась всем этим и еще многим другим, но самое главное — она была ребенком.