– Я говорила тебе, чтобы ты поостерегся, – ворчала жена. – Так себя чувствуя, нечего ходить по театрам. Да и спектакль был так себе.

– Ну, нет. При одном только взгляде на такую Агэмаки я забываю о боли.

От ее укоров я еще больше заупрямился.

При всем том рука мерзла все нестерпимее. Я был в летней шелковой верхней накидке, тонком шерстяном кимоно и шифоновой нижней рубашке; на левую руку натянул перчатку из темно-серой шерсти и держал в ней платиновую карманную грелку, завернутую в носовой платок.

– Но Тоссё действительно очень красив, – сказала Сацуко. – Папа совершенно прав.

– Да ты-то что... – начал Дзёкити, но тут же исправился: – Разве вы в этом понимаете?

– Я не понимаю, хорошо или плохо он играл, но его лицо и фигура приводят меня в восхищение. Папа, а разве завтра днем мы не пойдем в театр? Он будет играть Кохару в «Кавасё»и должен быть очень хорош. Если идти, то только завтра. Потом будет слишком жарко.

Откровенно говоря, боль в руке была столь мучительна, что я подумывал, не остаться ли дома, но жена так действовала мне на нервы своими упреками, что я решил ей назло, пересиливая боль, отправиться завтра в театр еще раз. Сацуко удивительно быстро схватывает мои настроения. Жена не благоволит Сацуко именно оттого, что та на ее слова не обращает никакого внимания и всегда поддерживает меня. Возможно, ей самой нравится Тоссё, а может быть, ее больше привлекает Данко в роли Дзихэй...

Дневное представление «Кавасё» начиналось в два часа, кончалось в двадцать минут четвертого. Солнце палило, было еще жарче, чем вчера. Духоту в машине можно представить, а кондиционеры в театре включат на еще более сильную мощность, И я начал беспокоиться, что будет с рукой. Шофер сказал:

– Вчера вечером никаких препятствий не было, но сегодня обязательно мы где-нибудь застрянем из-за демонстрации, которая пойдет от американского посольства и парламента к Намбэйдай