Уборщица пожаловалась, что ей является во сне муж, — горький был пропойца и помер от рака. Передавала свой с ним разговор.

— А как живется вам, Свет?

— Ничего себе живется, Миша, живем…

— А как у вас с колбасой?

— Нету.

— А сыр и масло у вас есть?

— Да нету, мы без них.

— А у нас все есть.

Так он говорит ей, вдруг поворачивается и уходит в темноту.

Маленькая девочка спрашивает о матери, которой сделали операцию: «А мама будет жить от начала и до конца?»

В больницу привезли совсем древнюю да и больную бабку, но была она в сознании, к тому же ее сопровождала и всячески заботилась о ней по ходу всех обязательных процедур дочь. Бабка была вся укутана, из платков и шерстяных одеял торчал буквально один сизый нос. Сделали ей рентген, взяли на анализ кровь, прослушали, конечно, и кардиограмму сделали — словом, она в больнице уже так с два часа. Когда уж все закончилось и осталось дооформить больничную карту, то бабка, замлевшая и оставленная наконец в покое, проговорила из одеял: «Зинк, а можно мене здесь остаться? Так хорошо, хоть помирай». Покуда ее не отправляли в отделение, она еще и запела. «Зинк, а Зинк, ты подпевай мене, чего ж я одна…» Когда повезли в коляске, то петь перестала и до того сморилась, укаталась, что даже вздремнула. В палате кровать застилается под человека; как поступит в палату, так и станут стелить. Санитарка стелет белье и покрывает матрац холодной клеенкой. Дочь той бабки просит клеенку убрать, а санитарка делает свое и огрызается: «Она обоссытся, а откудова я новый матрас возьму?» И тут опять бабка подает голос: «Гражданочка, со мной никогда этого не бывало и сегодня не будет». А санитарка знай свое: «Видала я вас, сначала не будете, а потом…»

Каждое утро в приемное приходят женщины: записываются на аборт. Долгое время — пока не уволили — оформляла их Егоровна. Но никто не знал, что баптистка.