Итак, я надеваю ботинки и начинаю писать, не торопясь, как мазохист, всю правду о моем изгнании из сюрреалистического движения. При этом я не имею в виду клеветнические измышления, брошенные в мой адрес Андрэ Бретоном, который не может мне простить, что я был крайним (ортодоксальным) сюрреалистом. Это необходимо для того, чтобы когда-нибудь, когда я опубликую эти страницы, можно было понять, что происходило в действительности. Ради этого я должен обратиться к своему детству. Я никогда не был обычным средним учеником. То я производил впечатление вообще неподдающегося обучению абсолютного тупицы, то набрасывался на учебу с поражающим всех неистовством и рвением. Но пробудить мое усердие можно было, лишь предложив что-нибудь для меня привлекательное. Когда же пробуждался аппетит, во мне просыпался неутолимый голод.

Мой первый учитель дон Эстебан Трейтер внушал мне, что Бога нет. Тоном, не допускающим возражений, он говорил, что религия — это "занятие для женщин". Хотя я был очень молод, эта мысль была мне симпатична и казалась поразительно верной. Ежедневно я находил подтверждение ее истинности в собственной семье, ибо ходили в церковь только женщины, отец же уклонялся от этого, считая себя вольнодумцем. Особо ценя свободу мыслей, все, что произносил, он разукрашивал страшными, цветистыми ругательствами. Когда кто-нибудь осмеливался возразить ему, он цитировал афоризм своего друга Габриэля Аламара: "Ругательство — лучшее украшение каталанского языка".

Я уже пытался как-то подробно описать трагическую судьбу отца. Она достойна Софокла. Действительно, мой отец был человеком, не только вызывавшим не только мое восхищение, но и желание подражать, несмотря на то что я заставил его тяжко страдать. Я молил, чтобы Господь сохранил его, и думаю, что он услышал меня, ибо последние три года жизни отца прошли под знаком глубокого религиозного кризиса, который принес ему утешение.