– Это, наверное, стриж. Самая глупая птица.

– Нет, ласточка. У нее раздвоенный хвост.

– Месье, оказывается, знаток.

– Что мне делать с ее трупом?

– Ты же знаешь, в нашем деле трупы оставляют на месте, если, конечно, нет особых пожеланий со стороны заказчика.

– Я держу ее в руке.

– А я-то тут при чем? Брось в кастрюлю и свари с луком. Послушай, в портфеле не хватает кое-каких документов. Ты открывал его?

– Да. А что, нельзя?

– Можно. Но ты передал нам все, что в нем было?

– Да. Только заглянул в эти бумаги, тоска зеленая, сразу все обратно засунул.

– У тебя точно ничего не выпало?

– Подожди, посмотрю под кроватью.

Я заглянул под кровать. Пусто.

– Нет, ничего.

– Странно.

– Что-то важное?

– Да.

– А про что там?

– Не твое дело. Если найдешь что-нибудь, позвони.

Он повесил трубку. Я вспомнил о дневнике. Нет, не может быть, чтобы он кому-то понадобился. Я перелистал его – не завалялся ли между страниц какой-нибудь листок. Ничего. Но почерк девочки снова взволновал меня, словно я увидел перед собой ее лицо.

Я положил птичку на телевизор и спустился на улицу купить газет. Но напрасно я копался в них, надеясь найти имена моих жертв. Они нигде не упоминались. Надо будет последить за некрологами. Время у меня есть, убитых хоронят не сразу.

С мертвой птицей в кармане я отправился на кладбище Пер-Лашез. Рядом с могилой Нерваля я выкопал руками ямку, положил в нее ласточку и присыпал сверху землей. Может, она и есть нервалевская Химера, Дева Огня? Ее соседями будут Бальзак и Нодье. Я подумал, что Жерар назвал бы ее Октавией, Оноре – Серафитой, а Шарль увидел бы в ней Фею Хлебных крошек. Так что я не зря доверил им эту юную человеческую душу.

Я долго сидел на могиле Нерваля, чувствуя себя сумрачным, безутешным вдовцом… Сраженный, я дважды пересек Ахерон, и мой усеянный звездами револьвер отсвечивал черным солнцем меланхолии.