да ведь все во мне было перевернуто кверху дном. Как тут прикажете узнать, что ладно и что неладно, какая причина какое значение каждого отдельного ощущения?

Но как бы то ни было, все эти недоразумения, предчувствия и надежды разрешились следующим образом.

Однажды - дело было утром, часу в двенадцатом - не успел я войти в переднюю г. Ожогина, как незнакомый, звонкий голос раздался в зале, дверь распахнулась,и, в сопровождении хозяина, показался на пороге стройный и высокий мужчина лет двадцати пяти, быстро накинул на себя военную шинель, лежавшую на прилавке, ласково простился с Кириллом Матвеичем, проходя мимо меня, небрежно коснулся своей фуражки-и исчез, звеня шпорами.

-Кто это?-спросил я Ожогина.

- Князь Н*.-отвечал мне тот с озабоченным лицом,-из Петербурга прислан: рекрутов принимать. Да где ж это люди?-продолжал он с досадой,-шинели ему никто не подал.

Мы вошли в залу.

- Давно он приехал?-спросил я.

- Говорят, вчера вечером. Я ему предложил комнату у себя, да он отказался. Впрочем, он, кажется, очень милый малый.

- Долго он у вас пробыл?

- С час. Он просил меня представить его Олимпиаде Никитичне.

- И вы представили его?

- Как же.

- Ас Лизаветой Кирилловной он..,

- Он и с ней познакомился - как же. Я помолчал.

- Надолго он сюда приехал, вы не знаете?

- Да я думаю, ему здесь недели две придется пробыть с лишком.

И Кирилла Матвеич побежал одеваться.

Я прошелся несколько раз по зале. Не помню, чтобы приезд князя Н* произвел во мне тогда же какое-нибудь особенное впечатление, кроме того неприязненного чувства, которое обыкновенно овладевает нами при появлении нового лица в нашем домашнем кружку. Может быть, к этому чувству при" мешивалось еще нечто вроде зависти робкого и темного москвича к блестящему петербургскому офицеру.