– Смотрите!

Тихонравову не нужно было долго смотреть, чтобы узнать немцев. К местечку, в котором он стоял с двумя ротами, в полуверсте от него, сдержанным шагом шли по дороге длинные и широкие черные ряды вооруженных людей. У Тихонравова был особый признак, по которому он распознавал своих солдат от чужих: не форма, а характер походки, и этот характер был хорошо ему известный у немецких солдат. (…)

Тихонравов, при всей своей тучности, пустился вприпрыжку к дому, где стоял, а через пару-другую минут в полном вооружении осторожно выводил роты за селение, наметив обстрелять нежданных врагов с фланга. Он уже помирился с поручиком и теперь передавал ему свои мысли:

– Вот вам матушка Россия в двадцатом веке. Будь это попозднее вечером, меня бы прямо в бане, как дурака какого, в плен взяли, и наверно бы повезли в Берлин, и стали бы за плату всем показывать: не угодно ли, мол, русского офицера посмотреть, который не знал про войну, пока мы ему в ухо не крикнули.

Когда немецкая колонна подходила к первым постройкам местечка, когда уже не было никаких сомнений, что это немецкие солдаты, когда, наконец, и немецкие трубачи резанули слух капитана чужестранной игрой, раздался первый залп солдат Тихонравова, скосивший несколько десятков немцев. Потом без перерыва началась стрельба пачками, и немецкие солдаты стали разбегаться, ища прикрытий. Спокойными остались только последние ряды, которые и кинулись на Тихонравова.

В горячей рукопашной схватке Тихонравов сбросил разодранный немцами мундир, схватил ружье убитого рядом с ним солдата и, напирая голой грудью, с остервенением колол врага штыком, пока удар прикладом не свалил его, пронизанного штыками и револьверными пулями.

Когда он очнулся, спускались сумерки, было уже тихо. Два немецких санитара хлопотали над ним. Он выразил желание приподняться. Санитары ему помогли. Кругом валялись изуродованные трупы своих и чужих, а в десяти шагах стояла кучка немецких офицеров.