Зашла речь о Любе.. Каждый из парной, оказывается, мог сказать о ней что-то свое, каждый ее заметил. И как она по-детски сосет леденцы на причалах. И как лишь изредка одаривает кого-нибудь скупой своей улыбкой. И совсем будто бы не спит она в этом рейсе,- рано ли, поздно ли,- а подтянутую, ладную со фигурку всегда увидишь у трапа или на мистике... Капитана не видно, всюду видишь ее, хотя она всего только помощник. Трудная должность!

Пусть какой там ветер ни сечет, а ты знай свое. Вот и она:

иной раз так продрогнет, что аж побледнеет, тогда густые чернью брови еще больше выделяются на ее лице...

Чувствовалось, что Люба и олимпийцев не оставила равнодушными к себе. Говорят о ней охотно, с интересом.

От их наблюдательности не укрылось, что порой на причалы девушка сходит какая-то смятенная, а возвращается задумчивая, погрустневшая. Точно надеялась кого-то встретить и не встретила. Искала и нс нашла.

Хотелось больше узнать о пей, о том, как она живет.

Кого оставила в Киеве, кто ее ждет. Или, может, никто и не ждет? Может, все чувства, всю душу девичью забирает Днепр, ширь эта неспокойная, ночи темные да ветры? Всю себя им отдает, а себе ничего не остается? Дни и ночи вот так. Вместо аллей и беседок на зеленых склонах, где парочки томятся, вместо танцев и увеселений - в рейсы, на дождь, на ветер. Одежда рабочая. Чулки не нейлон, а теплые, грубошерстные на точеных, стройных ее ножках...

Зато все - как влитое на ней.

- Славная, славная,- сказал крутоплечий олимпиец в синем свитере с белой чайкой через всю грудь.- Жаль, что поухаживать за нею нам не светит...

- Почему не светит?- встрепенулся моряк.

- Заарканены все - загс свое дело сделал... А вы?

- Я - свободен.

- Тогда у вас перспективы,- иронически заметил старший из олимпийцев рыжебровый, с изрядными залысинами на крупной голове, и добавил уже серьезным тоном:- Такую легко видишь и матерью детей и хозяйкой дома... Со всем она справится, все ей по плечу.