Когда наша машина, совершив очередной виток, вдруг воспарила над озером, мы увидели снеговые хребты гор, освещенные солнцем. Они казались светло-голубыми, - видимо, горный снег впитал синь неба и синь озерной поды. А на грубом, шершавом каменном блюде - черном, рыжем, коричневом - лежал Севан, синий, почти безбрежный. На горбатом острове, ныне из-за обмеления озера соединившемся с берегом, стояла древняя часовня, созданная с непонятными нынешнему человеку простотой и совершенством. По легенде, эту часовню построила княгиня Мариам для молодого монаха, красота которого поразила ее. По утрам Мариам из окна своего горного замка видела юношу монаха на острове - ведь воздух здесь прозрачен и ясен. Гете говорил, что за свою восьмидесятилетнюю жизнь он пережил одиннадцать счастливых дней... Мне думается, что каждый человек за свою жизнь неминуемо видел много сотен восходов, закатов, видел дождь, радугу, озера, море, луга... Но из сотен картин природы всего две-три с какой-то совершенно особенно чудной силой вошли в душу человека, стали для него тем, чем стали для Гете его одиннадцать счастливых дней. Никогда не гаснет в памяти облачко, однажды зажженное тихим закатом, хотя сотни, быть может, более прекрасных и пышных закатов забылись, навсегда погасли; никогда не забудется летний дождь, а может быть, молоденький месяц, отраженный в рябоватой поверхности апрельского лесного ручья. Видимо, для того чтобы подобная или иная картина вошла в человека и стала частью его души и жизни, мало того, чтобы картина эта была прекрасна. Что-то прекрасное, чистое должно в этот миг быть и в человеке - это как разделенная любовь, миг соединения, встречи человека и мира, в котором он счастлив и несчастлив. Мир был прекрасен в этот день. И конечно, Севан - одно из красивейших мест на земле. Но я не был хорош, слишком уж много наслушался я рассказов о севанском ресторанчике "Минутка". Узнав историю влюбленной княгини, я спросил: - А где этот самый ресторанчик? Встреча с Севаном не вышла, не запала в мою душу, я с бескрылой четвероногой низменностью беспокоился лишь о форели.