Село Раменское содрогнулось. Неурочно поднялось на ноги, всполошенное ночным криком.

В слепых окнах замерцали огни. Комсорг Колька Дронов в сапогах на босу ногу пробежал по улице, громко матерясь, посылал куда-то Паню; встрепанная Лида в фуфайке на ночную рубашку кинулась искать Ольгу; прямо в окошко вылез из избы на крикливый шум Максим-гармонист; повыскакивали из домов девки, бабы, парни, старухи и мужики; возбужденные, как на пожар, шли смотреть на «убитого», которого несли по селу при свечных фонарях на широкой брезентухе в дом счетовода.

В подворотнях залаяли собаки, заорал разбуженный петух, лошадь с конного двора ответила на громкие человеческие голоса пронзительным ржанием.

— Господи! Да кто ж его этак? За што?

— С дороги прочь! Посторонись! Разохались…

— Говорят — Федька, Егоров сын. За девку.

— Послали ли за фельшером?

— Паня побежал.

— Вроде дышит. А кровищи-то! Как из поросенка…

— Пьяный, что ль, Федька-то был, за нож хвататься?

— Леший их разберет!

— Поймали?

— Где ж ты его сразу-то ночью поймаешь? Сбежал мерзавец!

— Вон отец его идет.

— Да он-то за него не ответчик

— Пошто же ты, Егор Николаевич, сына-то распустил?

— Посадят теперь.

— В тюрьме места хватит.

— А я бы и расстрелял. К нам человек в гости приехал, образованный, партийный. Не ему, засранцу, ровня! А он ножом придумал…

— Из-за кого? Из-за кого, ты говоришь?… Фу ты! Мало ему девок-то. Почище Ольги полно!

— Ну, чего помалкиваешь, комсомольский вожак? Теперь пятно на всех нас ложится.

— Ольге-то бы тоже шлеей по заднице! Чтоб за дальние углы не шастала!

— С вечерки у них пошло. Там повздорили.

— Вот матери-то горе! Бедная Лизавета.

— Да и не говори. Для нее двойное горе-то. Роды у нее начались. Танька, дочь-то, за бабкой Авдотьей сбегала… Выкидыш будет. Недоносила…