Во-первых, по ночам здесь никогда не раздавались крики или полицейские свистки. Во-вторых, все дома на ней были построены как положено: парадные двери выходили на улицу, не то что на Вельвет- или Мерино-стрит, где теснились лачуги «ленточной» застройки или дома «на две семьи», воздвигнутые по хитроумному проекту, который впихнул четыре жилых пространства на место двух и в свое время позволил нескольким горожанам обзавестись экипажем и свозить своих жен и дочерей на Парижскую выставку 1867 года. Обитатели Огден-стрит не брезговали общением с жителями «проходных» домов, зато у дам, умевших получать удовольствие от жизни, всегда был повод или великодушно пожалеть обосновавшуюся там приятельницу, или при случае поставить ее на место. Мистер Окройд, проживший здесь много лет, отлично все это знал, однако мысли его были заняты другим.

Дверь, ведущая прямиком в единственную гостиную, стояла нараспашку. В комнате никого не было, но сверху доносились голоса. Мистер Окройд швырнул кепку на блестящий черный диван и услышал чье-то приветствие: «Здорово!» Он буркнул что-то в ответ, прошел в чулан для мытья посуды и быстренько умылся. Глаза еще щипало от хозяйственного мыла, когда мистер Окройд шагнул в столовую, с сомнением уставился на обеденный стол и невольно покачал головой. Его взору предстали жалкие остатки субботнего чая: три грязные чашки, сдвинутые на край стола, свидетельствовали о приходе гостей, а всю еду кто-то тщательным образом испробовал и отверг. На одном блюде лежало два бутерброда с маслом, на втором половинка чайного кекса с изюмом и раздавленная ватрушка с лимонной помадкой; а на третьем — о, вкуснейшее из лакомств! — консервированный лосось, точнее, розовая жижа, которая от него осталась. Мистер Окройд ковырнул вилкой эту жижу, опять покачал головой и тихо прицокнул. Потом снял с решетки томящийся чайник, поставил его на стол и призвал на помощь остатки быстро угасающего аппетита.