Панька с перекошенным лицом, снова надел чистую рубашку, кликнул с улицы пацана, поспал его в магазин, раскладывая на столе закуску.

После первой бутылки Мишка подобрел, вспоминал детство, умершего еще лет десять назад Панькиного отца и пообещал достать в районе щенка взамен убитой собаки.

Панька сам не пил, только готовил закуску. После второй бутылки Мишка стал сморкаться на пол, вытирая пальцы о занавески, велел принести музыку и позвать Вальку Ховалеву с подружкой.

Панька с готовностью поднялся и, сломав о Мишкину голову скалку для пельменей, вышел во двор.

Товарищ Мишки, уже засыпающий на диване, растерялся, увидев упавшего Мишку с потемневшим лицом. Выхватив пистолет, бросился следом за Панькой, выстрелив в потолок веранды.

Панька заперся в сарае, разобрал крышу, осторожно вылез, держа в руках кавалерийский карабин. Застрелил сверху очумевшего сержанта, изрешетившего из пистолета дверь сарая, и с небольшим мешком ушел в степь.

Вот такая история.

Три дня хоронился он по оврагам и балкам, ходя по ночам вокруг хутора, дело было уже осенью, и ночевать в степи было невозможно.

Решился идти домой под утро. Перед этим долго лежал в ложбине, густо поросшей чилижником, на гребне небольшого холма. Обломал и перегрыз всю траву перед собой, вглядываясь в свои щербатые некрашенные ворота заднего двора.

Видел, как мать пришла через двор, вернее, догадался, было ещё слишком темно.

Слышал, как она зло прикрикнула на корову, звякнуло, дребезжа, ведро.

— Стой, стой же говорю, да что за дьявол, сделалось с тобой сегодня, ну!

Видел, как она вернулась с ведром в дом.

Чуть просветлело где-то за Панькиной головой, и Панька, глянув в небо, решился.

Оглядел хутор, тёмную улицу в два ряда домов, стал быстро спускаться с холма, держа под мышкой телогрейки карабин. День получался серенький; с низкими сплошными тучами и теплым ветром. У двери в воротах остановился, углядывая через щель двор, сарай, дом, тихо зашел, вспугнув сонных овец с земли, побежал к сараю.