- Погоди! - рявкнул он и оттолкнул Олафа от стола.
Быстро повернулся к дивану и петлю из пальцев, которая, казалось, готова была сейчас сдавить шею Олафа, приложил к верхнему краю той плоской блестящей штуки в целлофане. Олаф открыл наконец ящик стола, потными пальцами нащупал пистолет и вдруг замер. То плоское, блестящее, в целлофане - рубашка, а кольцом из черных своих пальцев исполин примерялся к воротнику...
- В самый раз! - крикнул исполин.
Олаф вытаращил глаза - что же это происходит? Пальцы, сжимавшие пистолет, разжались. Хотелось то ли расхохотаться, то ли выругаться. А исполин одну за другой вытаскивал из чемодана плоские сверкающие рубашки.
- Одна, две, три, четыре, пять, шесть, - звучно, отчетливо, деловито считал он. - Шесть нейлоновых рубашек. И все - вам. По одной за каждый приход Лины... Ясно, папаша?
Черные руки с грудой нейлоновой белизны сунулись под нос Олафу. Олаф выпустил пистолет из влажных пальцев, задвинул ящик и перевел ошарашенный взгляд с рубашек на черное ухмыляющееся лицо.
- Что, нравятся? - услышал он.
Он разразился истерическим смехом, потом вдруг заплакал, залился слезами, так что слепящая нейлоновая груда стала казаться снежным сугробом в студеную зиму. Неужто правда? Можно ли в это поверить? А может, тот опять измывается? Да нет же. Вот они, шесть рубашек, все нейлоновые, и Лина провела с черным исполином шесть ночей.
- Ты чего, а, папаша? - спросил исполин. - Спятил? Смеешься, плачешь...