Но ничего не сказал, подумал: зачем, глупо... Но тут же упомянул про Верхнюю Заггенгассе, говорю: при разливе рек на ней часто бывают наводнения, говорю, и Хумер кивает, а я говорю: лучше таких дождевиков никакой одежды нет, понятно, что все их носят, говорю, но у вас-то дождевик особенный, у него петли кожей обшиты. Но Хумер никак не реагировал, вернее--не так, как я ждал. Он сказал, что никогда не обращался к адвокату, я--первый и, надо сознаться, вообще первый встречный, никто меня ему не рекомендовал, да-да, никаких рекомендаций. Двадцать лет, говорит, ходил мимо вас и не знал, что вы--адвокат... Зайду, подумал, в эту контору, в эту старую контору... Значит, он владелец бюро похоронных принадлежностей, а вовсе не продает земельные участки, не торгует скотом... Да, разумеется, мне ваш магазин хорошо знаком, говорю я, а сам думаю: зачем я сказал: "да, разумеется", зачем соврал, что мне его лавка, разумеется, хорошо знакома? Вечно говоришь неправду, подумал я, и еще подумал: мне же безразлично, что этот человек думает... Всегда долго не решаются обращаться к адвокату, вдруг видят: ничего не поделаешь, дальше--тупик, и вот идут к адвокату... самое плачевное дело, когда люди в безвыходном положении бросаются к адвокату, и нет сомнения, что Хумер попал именно в такое положение, подумал я... Вдруг встал выбор--либо покончить с собой, либо пойти к адвокату, сказал мне Хумер, пишет Эндерер, и, когда он это сказал, меня уже заинтересовало его положение... Тут, пишет Эндерер, меня в нем все заинтересовало, такие потрясающие совпадения, все как-то сошлось... Он уже заговорил очень спокойно, без малейшего волнения и, как я заметил, без всяких отступлений, ограничиваясь только конкретными фактами, пишет Эндерер, неприкрашенная, монотонная безнадежность...