– Не согласный.

– Ай какой же вы канительный! – девица покачала головой. – Вот у вас записана дуплянка. И просите вы за нее два пуда?

– Ну?

– А ведь она старая и без крестовины.

– Зато она липовая… Не токмо что на телеге, под мышкой унесешь куда хочешь… вместе с пчелами. Ставь хоть посередь леса, хоть на поле. А крестовину срубить – плевое дело.

– Дед, у нас в музее и пчел-то нет! – крикнула девица.

Дядя Петра подозрительно посмотрел на нее:

– Тогда зачем же вы дуплянку торгуете?

– На обозрение выставим.

Дядя Петра опять часто заморгал и уставился вопросительно на председателя:

– Какое это еще обозрение? Протокол составлять будут, что ли?

– А тебе не все равно, куда выставят твой хлам?

– Какой это хлам? – насупился дядя Петра. – У меня стан кляновый. А челнок из красного дерева. Еще век проткет.

– Ага, так в городе и ждут твой стан. А то там портки не на чем ткать, – усмехнулся Николай Иванович. – Ты вот стан продаешь, а за подножку к нему отдельно просишь два пуда. Это ж нечестно!

– Дак я же сам покупал все по отдельности. В двадцать втором годе заплатил за стан десять мер проса, а за подножку сорок аршин холста отвалил… А за воробамя в Сапожок ездил.

– Ну, кончай канитель, дядя Петра! Бери десять пудов, а не хочешь – скатертью дорога. У меня тут и без тебя забот полон рот.

– Я те говорю – за один стан десять мер проса отвалил, – упрямо повторял свое дядя Петра.

– То были двадцатые годы, а теперь шестидесятые… Разница, голова! – всплеснула руками девица.

– Как был он стан, так и остался. Какая же разница?

– Ты и при коммунизме, видать, не расстанешься со своим станом. Вот они корни частной собственности! – девица посмотрела с укором на председателя. Тот уклончиво разглядывал тетрадный листок.

– Коммунизм коммунизмом, а война случится – без стана не обойтись, – словно бы оправдывался дядя Петра. – Сколь мы в войну холстин поткали? Да и теперь, кабы не запрет, и одеяла ткали б, и тик.