Память четко отпечатала это, и с тех пор Ибадов к качествам, необходимым для карьеры прибавил еще одно - вежливость, которая, кстати, не требовала от него никаких усилий и жертв, потому что Ибадов по натуре своей был человек воспитанный и вежливый. Домой с работы, из центра города в дальний микрорайон, Ибадов ездил в, как правило, переполненном автобусе, и когда невзначай наступал на чью-то ногу в автобусной толчее, то произносил старомодное, как розовый шелковый абажур, пропахший нафталином, слово.

- Виноват! - говорил он застенчиво, с искренне-виноватым видом.

Однажды он наступил на желтые, нестерпимо-чистые туфли парня в джинсовом костюме. Ибадов с огорчением увидел след своей дешевой на резине туфли на этой желтой роскоши, кожа которой матово светилась, словно дышала; Ибадову даже в какой-то миг показалось, что кожа эта способна потеть.

Он застенчивее обычного, робко произнес:

- Виноват !

Но к изумлению это "виноват" у него вышло каким-то вызывающим, далеко не робким.

- Ясно, что виноват! - громко сердито пророкотал парень. - Еще и гордится этим.

- Что вы? - сказал Ибадов, и почувствовал, что краснеет.

Жил Ибадов в однокомнатной квартире. В комнате, кроме двух маленьких письменных столов, составленных, как и на работе, буквой "т", ничего примечательного не было. Да еще на стене висел позапрошлогодний японский календарь подаренный Ибадову приятелем в прошлом году, и раскрытый теперь на августе, хотя август давно прошел. Но именно на листе этого месяца красовалась полуобнаженная, самая очаровательная, по мнению Ибадова, женщина из всех имевшихся в календаре.

Придя домой, Ибадов первым делом разоблачался, надевал старую в полоску пижаму, и какие-то невиданные, тоже полосатые шлепанцы, купленные по случаю лет семь назад, и в этой зебриной шкуре, приняв недрессированный и воинственный вид, усаживался на кухне и выпивал стакан сладкого чаю с пресной булочкой.