Кончив мечтать, Ибадов шел в ванную принимать душ, и стоя под теплым душем, с тоской разглядывал в зеркале напротив свои чрезмерно торчащие уши, выпуклые глаза, круглый животик и маленький, съежившийся, ни одной женщиной не обласканный, источник однообразных, заунывных, как тоска по несбывшимся надеждам, наслаждений.

Приняв душ, он лениво, расслабленно, долго вытирался, туго стягивая голову шерстяным платком, чтобы не топорщились и не подвертывались во сне уши (кто-то сказал ему, что если каждую ночь повязывать уши, то они со временем перестанут топыриться. Ибадов поверил этому, а через некоторое время придумал, что это ему посоветовал врач, и постепенно поверил своей выдумке, потому что ему вообще нужно было слишком мало, чтобы верить выдумкам), ложился в постель и, с наслаждением вытянув ноги, скоро засыпал. Но бывало среди ночи затоскует Ибадов, заноет у него сердце по другой, неизведанной, яркой жизни, неоднообразной и стремительной, и громко, громко застонет, вздохнет, или всхлипнет он в темноте...

Приближались праздники. Шоферы в управлении чаще обычного, беспричинно и безобидно поругивали своих подружек, ласково называя их "телками". Любе чаще звонили, пожилая тетя Роза с наслаждением и завидной энергией выкапывала со дна своей юности все более фантастические шляпки и сумочки, в магазинах торопливо раскупали вино, в автобусах нетерпеливее рвались к дверям перегруженные покупками женщины, а водитель ездил быстрее, неспокойнее, и был мрачен и темен, и важен, будто от его быстрой езды зависело скорое наступление праздника. Все вокруг Ибадова были возбуждены и озабочены.

А Ибадов все так ж возвращаясь с работы, ужинал булочкой с чаем, сидел за столом, уносясь в недосягаемо-прохладную, с кондиционированным воздухом, мечту, стоял под теплым душем, повязывал уши платком, и, просыпался среди ночи от чего-то яркого, нестерпимо - голубого, пахнувшего детством, когда были папа и мама, и он, единственный ребенок был окружен их посильным вниманием и страстной любовью...