Они миновали заправку, Франсис ничего не сказала. Было ясно, что она переходит Рубикон доверия и вскоре увидит дальний берег земли фургонов.

— Мы живем вон там, — сказала Харриет.

Дождь, несколько утихнув, мерцал, как телевизионные помехи, орошая унылый, грязный пустырь, где на вечном приколе стояли передвижные дома. Франсис понимала, что провожать детей дальше значило бы злоупотреблять их доверием.

Однако когда дети выбрались из-под спасительного зонтика, Харриет затараторила, комкая слова, словно спасаясь от давящей на нее тяжести: «Сюда приходила миссис Макшейн. К мужчине. Он теперь здесь не живет. Они запирались в его домике и жутко шумели, а потом она шла домой в деревню. Это они сексом занимались — все знают. Вот мистер Макшейн и разозлился. Наверное, тоже узнал».

Раскрыв, наконец, секрет, Харриет схватила брата за руку и дети, перескакивая с кочки на кочку, стали пробираться по родной территории, под ногами у них чавкала грязь.

Дома у Франсис — точнее, в доме, который ей выделили под жилье на время работы в школе, — творилось бог знает что.

Жуткий ливень (самое большое количество осадков с 1937 года, как сообщило бы ей местное радио, если бы она знала, на какой волне его слушать) пробился сквозь толщу крыши и залил все комнаты.

Франсис прошла по второму этажу, оглядывая влажные потолки. Казалось, они взмокли от ужаса или от напряжения. Хуже всего дела обстояли в спальне: ковер хлюпал у нее под ногами, а кровать промокла насквозь. Ник принес ведра слишком поздно. Спускаясь по лестнице, Франсис чуть не свернула себе шею, поскользнувшись на ступеньках, покрытых пушистым ковром. Странно, но это происшествие несколько смягчило ее нелюбовь к дому и одновременно как следует встряхнуло.

— Я проверил, что все окна закрыты, — сказал ей Ник, словно оправдываясь. — Кто же знал, что крыша потечет.

Они вместе взглянули на подмокшие провода. Электричество может закоротить в любую минуту.