Очень у нее были ловкими ее неверные руки, и эта артиллерийская пристрелка тремора: недолет - перелет (узкая вилка) - попал - тоже у меня перед глазами. То есть перед глазами у меня еще и ее руки, ходящие ходуном, но всегда попадающие в цель, всегда что-то делающие... (Это сейчас не машинка у меня бренчит - а тетка моет посуду, это ее характерное позвякивание чашек о кран: если она била чашку, что случалось, а чашки у нее были дорогие, то ей, конечно, было очень жаль чашки, но - с какой непередаваемой женственностью, остановившейся тоже во времена первой прически - она тотчас объявляла о случившемся всем кухонным свидетелям, как о вечной своей милой оплошности: мол, опять...- даже фигура менялась у нее, когда она сбрасывала осколки в мусорное ведро, даже изгиб талии - какая уж там талия! - и наклон головы были снова девичьими... потому что самым запретным поведением свидетелей в таком случае могла быть лишь жалость - замечать за ней возраст было нельзя.) Мне и сейчас хочется поцеловать тетку (чего я никогда не делал, хотя и любил ее больше многих, кого целовал) вот при этом позвякивании чашек о кран.

Она сбрасывала 50 или 100 рублей в ведро жестом очень богатого человека, опережая наш фальшивый хор сочувствия... и дальше было самое для нее трудное, но она была человек решительный - не мешкала, не откладывала: на мгновение замирала она перед своей дверью с разностью чашек в руках становилась еще стройнее, даже круглая спина ее становилась прямой, трудно было не поверить в этот оптический обман... и тут же распахивала дверь и впархивала чуть ли не с летним щебетом серовского утра десятых годов той же своей юности: мытый солнечный свет сквозь мытую листву испещрил натертый паркет, букет рассветной сирени замер в капельках, чуть ли не пеньюар и этюд Скрябина... будто репродукция на стене и не репродукция, а зеркало: "Дима! такая жалость, я свою любимую китайскую чашку разбила!.."

Ах, нет! мы всю жизнь помним, как нас любили...