– Я разлюбил ее, Ульяна Ивановна, – холодно сказал он и повторил: – Я запрещаю вам идти за этими вещами.

– Пусть все пропадает, значит? – спросила Ульяна Ивановна тоном, подразумевающим, что она говорит о вещи невозможной, даже немыслимой.

– Да, Ульяна Ивановна, пусть эти вещи пропадут. Вам пропадать из-за них я не позволю.

Забота доктора Великанова растрогала Ульяну Ивановну до глубины души, но мысль о гибели докторского имущества была невыносима.

– Там, Арсений Васильевич, и больничное имущество есть, – напомнила она.

В прежнее время больничное имущество в представлении обоих было чем-то священным, но доктор и на этот раз не сдался.

– Допустим. Охотно принимаю ответственность за его гибель.

– Хорошо. Пусть по-вашему будет, – сказала Ульяна Ивановна, сжимая губы.

Это означало, что по-докторски все равно не будет.

– Я хотел бы, чтобы вы подтвердили это своим честным словом, – мягко, но требовательно сказал доктор.

Чего же честное слово давать? – возразила Ульяна Ивановна. – Вовсе незачем словами разбрасываться. Я отроду нечестных слов не говорила.

– И все-таки, я хотел бы, чтобы вы дали мне слово не делать опрометчивых поступков. Это было бы, так сказать, гарантией…

Увы! Гарантии доктор получить не успел, ибо его разговор с Ульяной Ивановной был прерван появлением старухи-соседки.

– Доктор приезжий вернулся? Горюшко у нас приключилось – гражданка одна повесилась…

Доктор Великанов не заставил себя долго ждать. Через несколько минут он был на окраине села, где в толпе колхозниц лежало тело молодой, очень красивой женщины.

Веревка, на которой она повесилась, была уже снята, но на шее сохранился отвратительный синий кровоподтек. Тело начало остывать.

– Поздно! – проговорил доктор Великанов, осмотрев женщину. – Помочь уже нельзя.

Кое-кто из колхозниц всхлипнул, но большинство продолжало стоять с сумрачными, суровыми лицами.