Во вторник вечером Елисеев рассчитался за постой. Никриади принес ему на дорогу несколько бутылок ласкового хиосского вина. Елисеев, прощаясь, наказывал греку навестить его при случае в Петербурге. Грек смеялся: в Петербурге не бывать, да и доктор, мол, бывает там не чаще самого Никриади. Они простились дружески. Ничего лучше мимолетных дорожных знакомств не знал Елисеев.

Поздним вечером доктор отправился с вещами к итальянскому купцу. Грустный Али брел следом. У дверей оба остановились. Елисеев дал Али несколько серебряных монет и погладил по голове. Али прерывисто вздохнул, пробормотал «прощайте, месье», всхлипнул и убежал. Елисеев растерянно посмотрел в темноту. Пожалуй, впервые его провожали со слезами на глазах…

Али прибежал в кофейню, свернулся на куче тряпья под лестницей. Его печаль была так велика, что он… скоро уснул. Встал Али ранехонько с намерением еще раз увидеть рыжебородого. Едва, однако, собрался улизнуть со двора, как хозяин схватил за руку:

– Ступай полы мыть, бездельник. Живо!

Грязная вода растекалась под столами, подхватывая окурки, обрывки игральных карт, рыбьи кости. Пот заливал лицо Али, во рту было солоно… И вдруг дело пошло легче: Али стал думать, что доктор подарил ему прекрасный пистолет; Али ночью подкрадывается к хозяину; хозяин храпит, причмокивает, бормочет что-то во сне; под широкой деревянной кроватью – ночная посудина, над изголовьем – кипарисовый крест; долго и тщательно целит Али в хозяина; тот открывает глаза, и глаза у него – вот смех-то! – делаются большие-большие, как блюдца; и хозяин – о, жалкий трус! – молит о пощаде, сулит «миленькому мальчику» кучу денег, но Али отказывается от денег, перечисляет все обиды, которые вытерпел от хозяина за два года; хозяин – подлая собака! – дрожит под одеялом… Подзатыльник едва не сбивает Али с ног, он тычется носом в мокрую грязную тряпку.