Одни женщи-. ны были на стороне Левки, подавали ему лепешки, квасу и браги и говорили иногда приветливое слово; мудрено ли, впрочем, что бабы и девки, задавленные патриархальным гнетом мужниной и отцовской власти, сочувствовали безвинно гонимому мальчику. Мне было чрезвычайно жаль Левку, но помочь ему было трудно; унижая его, казалось, добрые люди росли в своих собственных глазах. Серьезно с ним нинсго слова не молвил; даже мой отец, от природы вовсе не злой человек, хотя исполненный предрассудков и лишенный всякого снисхождения, и тот иначе не мог обращаться с Левкой, как унижая его и возвышая себя.

- А что, Левка, - говорил он ему, - любишь ли ты кого-нибудь больше этого пса смердящего?

- Люблю, - отвечал Левка, - Сеньку люблю больше.

- Видишь, губа-то не дура, ну, а еще кого больше любишь?

- Никого, - простодушно отвечал Левка.

- Ах, глупорожденный, глупорожденлый, ха-ха-ха, а мать родную меньше любишь разве? - Меньше, - отвечал Левка.

- А отца твоего?

- Совсем не люблю.

- О господи боже мой, чти отца твоего и матерь, твою, а ты, дурак, что? Бессмысленные животные и те любят родителей, как же разумному подобию божию не любить их?

- Какие животные?

- Ну какие - лошади, псы, всякие.

Левка качал головой: "Разве щенята, а большие нет. Они так любят, кто по нраву придется, вот наша кошка Машка любит моего Шарика".

И батюшка мой хохотал от души, прибавляя: "Блаженны нищие духом!"

Я тогда уже оканчивал риторику, и потому нетруд-? но понять, отчего мне в голову пришло написать "Слово о богопротивном людей обращении с глупорожден-ньтми". Желая расположить мое сочинение по всем квинт иллиановским правилам, с соблюдением законов хряй, я, обдумывая его, пошел по дороге, шел, шел, не замечая того, очутился в лесу; так как я взошел в него без внимания, то и не удивительно, что потерял дорогу, искал, искал и еще более терялся в лесу; вдруг слышу знакомый лай Левкиной собаки; я пошел в ту сторону, откуда он раздавался, и вскоре был встречен Шариком; шагах в пятнадцати от него, под большим деревом, спал Левка.