На вакации поехал я опять домой. Левка еще более одичал, он добровольно помогал пастуху пасти стадо и почти никогда не ходил домой. Меня, однако, он принял с прежней безграничной, нечеловеческой привязанностью; грустно мне было на него смотреть, особенно потому, что у него язык как-то сделался невнятнее, сбивчивее и взгляд еще более одичал. Через год мне приходилось окончить курс, временить было нечего, батюшка уже готовил мне место. Что было делать, утопающий за соломинку хватается; слыхал я от дворовых людей, что сын нашего помещика (они жили это лето в деревне) - добрый барин, ласковый, я и подумал, если бы он через Федора Григорьевича попросил обо мне моего отца, может, тот, видя такое высокое ходатайство, и согласился бы. Почему не сделать опыта? Надел я свой нанковый сюртук, тщательно вычистил сапоги, повязал голубой шейный платок и пошел в господский дом. На дороге попался Левка.
- Сенька, - кричал он мне, - в лес, Левка гнездо нашел, птички маленькие, едва пушок, матери нет, греть надо, кормить надо.
- Нельзя, брат, иду за делом, вон туда.
- Куда?
- В барский дом.
- У-у! - сказал Левка, поморщившись, - у-у! Весной, весной дядя Захар - его били, Левка смотрел, дядя Захар здоровый, сильный, а дурак стоит, его бьют - а он ничего - дядя Захар дурак, сильный, боль- , шой и стоит. Не ходи, прибьют.
- Не бось, дело есть.
Он долго смотрел мне вслед, потом свистнул своей собаке и побежал к лесу, но, едва я успел сделать двадцать шагов, Левка нагнал меня.