— Скажите, сколько их на самом деле?

— Клиновичей двое, — ответил врач.

— Чеслав и Вацлав, — добавил Каэтан Дрындульский. — Два этаких громких имени вместе — воплощение таланта, труда и чести!

— А сколько же докторов философии? — прервал знаток бессознательного.

— Как это — сколько? — удивился врач. — Один только Чеслав.

— Это звезда первой величины, и ее все вы знать должны: автор труда о бессознательном, который этим трудом замечательным человечеству новые пути открыть спешит, исследуя глубочайшие тайники души!.. — добавил ударившийся в рифму Каэтан Дрындульский, застегивая цветную сорочку, которая поминутно распахивалась, открывая нескромным взорам пунцовую фуфайку.

— У кого вы сегодня будете?

— Они оба сегодня обедают у своего дяди Федервайса.

— И я туда их сопровождаю. Я Федервайса тоже знаю; знаю и уважаю… честное слово!..

— А вечером мы все будем у Пастернаковских… — хотел докончить врач.

— И я, и я… буду у Пастерна… ковских, непременно… К этому семейству чувство дружбы у меня неизменно, — перебил поэт, искоса взглянув на собравшихся, чтобы увидеть, какое впечатление производят его несравненные экспромты.

Но собравшиеся, вероятно вследствие соседства с гостиницей, один из номеров которой занимали знаменитые философы, не замечали, казалось, красот внезапно прорывавшихся стихов и ничуть не удивлялись необыкновенному искусству незаурядного сочинителя.

— Сейчас вы, вероятно, идете к ним? — спросил кто-то из толпы.

— Конечно, конечно! — с наслаждением ответил Дрындульский, рассматривая свои нарядные лакированные ботинки. — Каждая минута в обществе таких людей, как эти, может считаться одной из счастливейших на свете!..