...Помнишь, я привел двух грузчиков, которые злобно подхватили мое пианино и, толкая ногами двери, понесли на продажу немецкий, с подсвечниками <Блютнер>. Через семь дней я получил в комиссионном деньги и купил себе новенький маленький красный <Ковровец> и вожделенно сел на седло, и проехал по двору, и ощутил странное и страшное чувство скорости будь оно неладно! Наверно, тогда все и началось, именно с этого <Ковровца>, который позволил мне экономить время.

В тот первый день я очень торопился к тебе и мой <Ковровец> казался мне мощной <индианой>. Я выжимал максимальную скорость, трескучую, ветряную, казавшуюся мне тогда стремительной - пятьдесят километров, и я пел песни от счастья, и, наверное, именно из-за этого меня остановил орудовец и потребовал права, а у меня еще не было прав, и он попросил меня отогнать мотоцикл <в сторонку>, и я понял страшный смысл, заложенный в этих его словах, и начал рассказывать ему своими двадцатипятилетними словами про то, как ты меня ждешь. <Лучше опоздать, чем вовсе не доехать>, - сказал тот орудовец и достал из своей полевой сумки бланк протокола, и тогда я прочитал ему стихи Щипачева про то, что надо дорожить любовью, с годами дорожить вдвойне, и эти стихи были написаны для пятидесятилетнего орудовца, и он вздохнул, а я замолчал, понимая, что всякое неосторожное слово может разрушить то настроение, которое родилось в нем из-за щипачевских строчек. Он встряхнул ручку, и я подумал: не пустить ли мне слезу - трезвые слезы очень действуют на работников ОРУДа, но я не умел и не умею плакать и очень завидую тем, кто может облегчить свою боль слезами. (Вообще-то я не могу понять, отчего боль трансформируется в соленую бесцветную воду? Кровавые слезы - это метафора, а я не очень-то верю метафорам.)