Ещё раз предупреждаю, что отказом от этого маленького кредита, который вы погасите, когда вам будет удобно, вы обидите искренно вам симпатизирующего человека и старого студента. Если раздумаете покидать родину, „Марьяла“ к вашим услугам, насколько вам заблагорассудится. Если же нет, то вы должны немедленно выехать в Ханге, чтобы застать „Лавенсари“, который, вероятно, завтра выходит. Желаю успеха. А. Чёрный».

— Что же это такое? — вне себя от изумления выговорил Беляев.

— Что? — переспросил Коротнев, собравший со стола выпавшие из конверта кредитки и тщательно их пересчитывавший. — А вот что… Двести сорок, двести пятьдесят… семьдесят пять… Триста! Триста целковых!

— Но… позволь… откуда же он мог узнать мои намерения? Это колдовство какое-то!

— Ну уж и колдовство! Просто душа человек. Хочет помочь. Я об нём много слышал от студентов…

— Нет, знаешь, всё-таки странно. Как это так? Первый раз в жизни увидал человека — и, извольте радоваться, триста рублей…

— Василий, ты, брат, дурака валяешь. Что же тут странного? Человек состоятельный, не нуждается… Ишь дача-то какая?! Да, может, ему эти триста целковых всё равно, что нам три рубля. И всякий интеллигентный человек так бы поступил. Ничего удивительного.

Беляев задумался.

— Странно как-то всё это, — сказал он. — Кроме того, сегодня у меня и сон глупый какой-то…

— Какой ещё сон?

— Стоны какие-то. Крик… Доктор твой будто бы в переднике, кровью забрызганный…

— Да ведь во сне?

— Да. Во сне… А… вдруг всё это на самом деле было и мне только спросонья казалось, что во сне?

— Фу, чёрт, какая чушь! Словно старая баба над снами охает. Это учёный-то электротехник, через каких-нибудь два-три месяца инженер?

Беляев снова задумался.

— Будь что будет, — решил он наконец. — В самом деле, всё это меня не касается… Решено. Еду!