– Когда уехал Джонсон, – жена доктора понизила голос и наклонилась к нему, опустившись на локоть, – здешние жители устроили торжественную встречу новому священнику, очень славному цветному пареньку с острова Сен-Китс

Ее голос сорвался на крик, и Ральф сказал, в надежде сдержать его:

– Да, не стоило так говорить, но ведь это естественно.

– Не вижу тут ничего естественного. На мой взгляд, это противоестественно – такое детское легкомыслие, такая чудовищная неблагодарность. О, вы не знаете, что это за народ. Вечно чего-то хитрят, ни о ком, кроме себя, не думают, видели бы вы хоть десятую долю того, что приходится терпеть доктору! В два часа ночи умоляют: «Доктор, доктор, спасите моего ребенка!» – а когда он через неделю хочет получить свои несчастные два доллара, они уже ничего не помнят. Ничего, хоть убей. А если он настаивает, поднимается крик: «Белые нас грабят!» Ненавижу их. Пусть Бог меня простит, но я их ненавижу. Разве это люди? Низшие существа. – Он протестующе поднял руку, и она добавила: – Кстати, знаете, что они говорят о вас с женой? – Тень, все время прятавшаяся в ее словах, приготовилась нанести удар.

– Нет. А о нас что-то говорят?

– Вы сейчас поймете, сколько в них злобы. Они говорят, что в вашей жене есть ложка дегтя.

Ральф не сразу понял, при чем тут ложка дегтя. Потом рассмеялся: так, что дальше?

Докторша тоже засмеялась, но ее светло-голубые глаза с сузившимися на солнце в точку зрачками смотрели на него в упор из-под светлых бровей, ожидая, что лицо выдаст его.

– Она такая смуглая, – пояснила докторша. Потом помедлила и добавила выразительно: – Такая загорелая. – Детское любопытство одевало ее зрелую злобу, словно панцирь.