— Но почему?

— А потому, что для короля-пришельца мы все — чужие. Он не схватится за саблю, чтобы отомстить за какую-нибудь ничтожную обиду. Он не оттолкнет от себя Вишневецких только потому, что они князья русские, и не приблизит к себе Собесских только потому, что они поляки. Для короля-пришельца все мы на одно лицо: мазуры, русские, куявяки, краковяки…

— В Московском царстве, — возразил пан Сенявский, — думают по-другому.

— Москва — не пример для просвещенного народа, — вспыхнул Вишневецкий, — а сами москали — это медведи, научившиеся ходить на задних лапах. Больше полувека минуло, а Ваньке Грозному и поныне на том свете икается. Он привил своему народу самую подлую рабскую душу: ни один нынешний москаль не отважится сказать прямо о том, что думает. Да он и думать не умеет! На веки вечные напуган и отучен думать. Зато всегда что-то замышляет.

— Дивлюсь на тебя, пан Иеремия! — воскликнул молодой Стефан Потоцкий, сын великого гетмана Николая Потоцкого. — Ты — русский, но в тебе столько ненависти ко всему русскому.

— Я вырос среди поляков, грамоте меня обучили во Львове, душа моя освещена светом римского престола и укреплена в Испании, где отцы церкви беспощадны в вере. Русских я ненавижу за низость. На это быдло никаких сил не хватит, никакого просвещения.

— Я был в Москве, — опять осторожно возразил пан Синявский. — Тамошний народ мне показался весьма благочестивым и богобоязненным. Люди живут по самому строгому жизненному правилу.

— Притворяются! Они даже сами перед собой притворяются! — вскричал князь Иеремия. — Я покажу вам, паны, чего стоит их благочестие. Я покажу вам это сегодня же, но прежде — прошу к столу.

4

Двери в черную залу распахнулись, и к гостям вышли четыре шляхтича из тех, что служили князю Иеремии, с большим серебряным вызолоченным тазом и с серебряным рукомойником. Началось мытье рук, и тут появилось еще четверо дворян с полотенцами.