— И она тоже, мэм, — ответил мистер Квимби. — Вы думаете, что она больная, красная и опухшая. Все, что вам теперь нужно, — это подумать, что она не больная, не красная и не опухшая. Так? Приступайте, мэм. — Он посмотрел на большие часы в форме луковицы, которые вынул из жилетного кармана, и сказал: — Ну же, начинайте.

— Но это ведь чепуха, — не выдержал Эдгар. — Ведь если бы болел зуб, его пришлось бы выдернуть, правда? Это был бы больной зуб, даже если бы вы говорили, что это только в сознании. Так?

К его изумлению, пекарша, у которой рука действительно была страшно красная и болела, выкрикнула:

— Дух — бессмертная истина, а материя — смертельное заблуждение. Дух непреходящ, а материя тленна.

— Совершенно верно, мэм, — сказал мистер Квимби. — Вы, несомненно, быстро учитесь.

— Учусь? — вскричала она в негодовании. — Что значит — учусь? Я буду учить, а учиться — вы. И вы будете учиться быстро. Приступим. — Она схватила со стола длинный хлебный нож и сделала выпад. — Так?

— О! — кричал мистер Квимби, бегая вокруг стола от грозящего ему ножа. — Вы попали мне в локоть, мэм, о-о-о, вы разодрали на спине мою куртку, о, мэм, это была центральная артерия!

— Все в нашем сознании! — кричала она в ответ.

Эдгар поспешил скрыться, потому что ему не нравился ни большой хлебный нож, ни блеск в глазах пекарши. Под крики мистера Квимби и вопли «Все в сознании, так, так?» он шагал все дальше и дальше и вскоре почувствовал сильную жажду. Солнце припекало, а он не пил с обеда. К нему подлетела чайка и, повиснув перед глазами, проскрипела:

— Все в нашем сознании, а, сынок? Ха-ха-ха-ха. — И улетела.

Вскоре слева показалась улочка, усаженная тенистыми деревьями; Эдгар пошел под ними, радуясь прохладе, и увидел нечто вроде арки, свитой, судя по всему, из бумажных листьев и цветов, и надпись ЭДЕМ из электрических лампочек, которые, как ни странно — ведь был яркий летний полдень, — слабо вспыхивали и гасли, как на рекламе шин или жвачки.