В дверях вокзала он оглянулся и увидел, как обходчик с обезьяньей ловкостью спускается на рельсы. Вот за краем перрона исчез ежик седых волос; раздался надсадный кашель – по звуку Клаус определил, что старик уходит. Покосившись на кассу – барышня не поднимала глаз, – Клаус на цыпочках выбрался обратно на перрон. К стене вокзала примыкала узкая полоска травы, пестревшей одичавшими фиалками и вьюнком. Клаус, пригибаясь, перешагнул через заборчик. Еще раз огляделся – никто не видит – и уселся прямо на землю, согнувшись в три погибели, чтобы спрятаться за низенькой оградой. Отгазона пахло мокрой зеленью и креозотом. Сидеть было холодно и сыро, но Клаус твердо решил: чего бы он ни ждал – дождется, и даже возможная простуда его не остановит.

Уже сгущались сумерки, на перроне загорелись желтые фонари, и в траве ритмично запиликали сверчки, когда с юга донесся оглушительный гудок. На станцию с грохотом и воем ворвался поезд. Клаус смотрел на могучий паровоз, едва дыша от удивления. Черный и лоснящийся, тот ничуть не походил на выкрашенные в зелень современные жестянки. Поезд шипел и рычал, гремел всеми тремя вагонами, плевался паром, одуряюще пах раскаленным железом и дымом. На круглой морде паровоза явственно читалось самодовольство.

Клаус замер в своем укрытии. От напряжения его била дрожь; аптекарь не знал, кто приехал этим странным поездом, но чувствовал, что человек, который сейчас выйдет из вагона, – тот самый, о ком предупреждали монеты. Паровоз заскрипел, изверг новый клуб дыма и искр, и поезд, громыхнув в последний раз, остановился.

Прямо напротив убежища Клауса распахнулась дверь. Из вагона, полного меди, зеленого плюша и деревянных панелей, полился золотистый свет. Кондуктор в сверкающей форме спустил лесенку узорчатого чугуна и отступил, согнувшись в поклоне. Черный силуэт с твердыми и резкими очертаниями загородил светлый проем. На мгновение Клаусу показалось, что высокую фигуру окружает огненный ореол.