Я ещё не утратил шуточного настроя и посему произнёс:
— Будь добр, не поминай зря смерть. С чего ты взял, что мы вообще должны умереть?
— Предпочту даже не отвечать, — говорит Вильям, — не моё дело читать мораль капитану, но лучше б ты иначе рассуждал о такой страшной вещи, как смерть.
— Не стесняйся, Вильям, выкладывай всё начистоту, я не обижусь.
Сказать по чести, его слова задели меня за живое.
И тут Вильям, обливаясь горючими слезами, бросает:
— Многие живут так, словно они бессмертны, а потому умирают, не успев пожить настоящей жизнью.
«Наш Окорок непростой человек. В молодости он был школяром и, если захочет, может разговаривать, как по книжке. А какой он храбрый! Лев перед ним ничто, перед нашим Долговязым Джоном».
«Всем известно, Джон, что ты вроде капеллана. Но ведь были другие ловкачи, не хуже тебя. Они любили позабавиться. Но они не строили из себя командиров, и сами кутили, и другим не мешали».
«…Он внушал мне такой ужас своей жестокостью, двуличностью, своей огромной властью над корабельной командой, что я едва не вздрогнул, когда он положил руку мне на плечо».
«Джентльмены удачи редко доверяют друг другу. И правильно делают. Но меня провести нелегко. Кто попробует отпустить канат, чтобы старый Джон брякнулся, тот недолго проживёт на этом свете. Одни боялись Пью, другие — Флинта. А меня боялся сам Флинт. Боялся меня и гордился мной…»