Две старые англичанки, одетые в одинаковые или почти одинаковые палевые платья в цветочек.

Клара забавлялась с фотоаппаратом «Лейка». Энн, хоть и прилегла на шезлонг, все время была в движении: приподнималась, теребила листву магнолии.

Они не замечали нашего присутствия. У нас с действительностью свои отношения — когда надо, мы умеем превращаться в призраков. Сестры продолжали беседовать, словно нас не было вовсе.

— Ты не находишь, что он какой-то странный последнее время?

— Мне это тоже приходило в голову. Думаешь, завел себе кого-нибудь?

— Ну что ты, в его-то годы!

— Витает в облаках больше обычного, что правда, то правда.

— Если мы будем уделять ему больше внимания, может, он остепенится?

— Да какое там, он ведь по природе своей кочевник.

Рассуждая, Клара приложила «Лейку» к правому глазу и стала примериваться, что бы ей заснять в саду. Никогда не знаешь, что может случиться, пусть даже на дворе зимнее утро, сиротливо и пусто, и дом XVIII века затерян среди сверхсовременных загородных вилл дантистов, вышедших на пенсию и поселившихся в облюбованном ими пригороде Канн. Клара нажала на кнопку, и оба Габриеля, бредущие по саду один за другим, попали в кадр.

— Кто этот красавец-мужчина в расцвете лет? — удивилась Клара.

— Мой сын, — ответил Габриель.

Она продолжала по старой профессиональной привычке нажимать на кнопку.

Три снимка той сладчайшей минуты в твоем распоряжении. На первом — Габриели, крадущиеся по саду, словно по минному полю: на носочках, со всеми предосторожностями неверных мужей, возвращающихся домой в четыре утра. На втором — прямо-таки олицетворение реванша в чистом виде: слегка потрепанный в течение каких-нибудь пяти десятков лет двумя сестричками Габриель XI, сложив губы сердечком, заявляет им, что у него есть сын, причем выношенный другим чревом.