Тепло было, спокойно лежать вдвоем, вспоминать про нестрашное уже прошлое и думать о лучшей доле, хорошо бы вот так всегда, никто бы не гнал, не понуждал. Однако же нельзя — гонят. Люди гонят, и дела, заботы, ни полежать, ни посидеть, ни поговорить, у него жена, у Ирмы дочь, и снизу контроль, и сбоку. Ирма и тут нашла объяснение — значит, мы с тобой еще не совсем потеряли совесть. Все у них есть, главное, есть деньги, не хватает малости — плюнуть на Каратас, взять билеты, куда ткнешь пальцем, и улететь на веки вечные, ведь хватит до скончания дней не только своих, но и детей наших.

Нельзя, говорит он сам себе, есть твердый план у него, как и у государства.

— Значит, здесь у нас будет спальня? — спросил он. — Что тут поставим, какую мебель?

— Гарнитур. Две кровати, шифоньер с антресолями, трюмо и пуф. Куда ковер прикажешь, на пол или на стенку?

— И туда, и сюда.

— Мещанство, милый, бросим на пол, а на стену картину какую-нибудь.

— Зачем всякую дешёвку?

— Есть картины по пять, по десять тысяч. Из антиквариата.

— А хельга? — Опять он вспомнил Цыбульского.

— Обязательно, для гостиной.

— А что это за мура, для чего?

— Для посуды, для скатерти, вообще для столовой.

— Ладно, мелочи, давай о главном поговорим.

— Главное — Москва, правильно? Чтобы следующее рождество — там.

— Главное кое в чем другом. Москва от нас никуда не денется. — Он посмотрел на нее требовательно, она не знала, о чем подумать. Может быть, он развод имеет в виду? Для Ирмы это действительно самое главное. Она смятенно на него посмотрела, не зная, что сказать.