– Да хоть себя самого, – сказал Пауль хрипло. – Или теннисные мячи.

– Теннисные мячи?

– Не все ли равно. Давай его сюда. Чего ждать?

– Ладно, – сказал Гриф; он сбросил с себя простыню, вскочил, отпихнул ногой осколки стекла, наклонился и снял с полки в углу узкую коричневую коробку. Коробка была ненамного больше пачки сигарет.

– Что? – спросил Пауль. – Это он и есть? Там, внутри?

– Да, – сказал Гриф, – это он и есть.

– И из него ты выстрелил в консервную банку на расстоянии тридцати метров восемь раз? И семь раз попал?

– Да, семь раз, – повторил Гриф неуверенно. – Хочешь на него взглянуть?

– Нет, нет, – сказал Пауль. Он сердито смотрел на коробку; от нее пахло опилками, в которые укладывают пистоны для пугачей. – Нет, нет, не хочу. Покажи лучше патроны.

Гриф нагнулся. На его длинной, бледной спине выскакивали и вновь исчезали позвонки. В этот раз он быстро открыл ящичек величиной со спичечный коробок. Пауль вынул медный патрон; он держал его двумя пальцами, как бы измеряя на глаз длину патрона, поворачивал во все стороны и, качая головой, разглядывал его синюю головку.

– Нет, – сказал он, – это все равно что ничего… Вот у моего отца… Лучше уж я возьму отцовский пистолет…

– Так он же заперт, – сказал Гриф.

– Как-нибудь достану. Только это можно сделать до половины восьмого. В половине восьмого он всегда его чистит, а потом идет в свою пивную; он разбирает его… Пистолет у него большой, черный, гладкий и тяжелый, а патроны толстые, вот такие, – он показал какие.

Пауль замолчал и вздохнул. Над теннисными мячами, подумал он.

– Ты на самом деле хочешь застрелиться? По-настоящему?

– Может быть, – сказал Пауль. Ступни моих глаз изранены, думал он, ладони моих глаз изболелись. – Ты же знаешь.