— Ну, слава Богу, настал конец нашим колебаниям! — воскликнул мой муж, возвратясь девятнадцатая апреля с полкового ученья. — Ультиматум поставлен!
Я перепугалась.
— Как… что… что это значит?
— Это значит, что произнесено последнее слово дипломатических переговоров, которое предшествует, объявлению войны… Наш ультиматум требует от Сардинии разоружения; она конечно не примет подобного условия, и мы перейдем границу.
— Великий Боже! Но, пожалуй, разоружение последует, они согласятся?
— Ну, тогда мир не будет нарушен.
Я упала на колени, и не могла иначе. Из глубины моей души вырвалась немая, но порывистая, как крик больного сердца, мольба к Всевышнему. «Пошли нам, Господи, мир!»
Арно поднял меня с колен.
— Что ты делаешь, глупенькая?
Я охватила руками его шею и расплакалась. Это не был еще взрыв личного горя, потому что несчастие пока не разразилось, но известие, принесенное мужем, до того потрясло меня, что мои нервы не выдержали, и неожиданный испуг разразился обильными слезами.
— Марта, Марта, ты право рассердишь меня, — заметил Арно тоном порицания. — Я хочу, чтобы ты была по-прежнему моей милой, храброй женочкой, какую нужно военному. Разве ты забыла, что отец у тебя генерал, муж поручик, да и сын в капральском чине? — прибавил он с улыбкой.
— Нет, нет, мой Арно… Я не понимаю, что со мной творится… Это так, вдруг… Я сама люблю военную славу… Но не знаю, почему… когда ты сказал, что все зависит от одною слова, которое должно быть теперь произнесено в ответ на этот ультиматум, и это «да» или «нет» должно обречь на мученья и смерть тысячи людей… — подумай, каково умирать в эти ясные весенние дни!.. — мне сейчас же пришло в голову, что надо непременно добиться мира, и я упала с молитвой на колени.