В тесном коридоре башни перед низкой, окованной медными листами дверью стояли на страже два латника с алебардами. Поглядывая в дверной глазок, они негромко переговаривались:

— Слышал, как он разделался со святым отцом? Никогда ещё Эразмо так быстро не выпроваживали.

— Орешек не по его зубам… Не зря удвоили охрану. Капитан каждый час обходит посты.

— Однако разрази меня гром, если я понимаю, как мог старик бежать из подвала дей Чьеки. Туда даже дневной свет не проникает.

— Плохо ты знаешь этих дьяволов. Помощник капитана рассказывал, что главному инквизитору Манфредо каждый месяц приходилось менять стражу. Достаточно кому-нибудь поболтать с ересиархом

— Вот как? Семь побегов… Видно, у него много сообщников.

— У них в каждом селении свои люди.

— Не зря столько солдат нагнали в Парму.

— Епископ боится, как бы во время казни не вспыхнул бунт.

— А правда, что в молодости он отказался от имущества и сорок лет странствовал по земле с одним посохом?

— Разное болтают. Говорят, будто был бочаром, да потом поссорился с францисканцами

— Тише, сюда идут!

На крутой лестнице внизу показалось несколько солдат. Впереди с корзиной в руках шёл тюремный надзиратель.

— Смотри — вино, хлеб, груши! — заглядывая в плетёнку, удивлённо воскликнул один из латников. — Неужели всё ему?

— Завтра казнь, — кивнул надзиратель. — Велено накормить досыта.

Загремели тяжёлые запоры. Лежавший в углу узник приподнял голову. Тюремщик молча внёс в камеру корзину и поставил на пол перед узкой бойницей. Дверь снова с шумом захлопнулась.

Несколько минут старец продолжал лежать, в раздумье поглядывая на необычный ужин. Потом не спеша встал и, волоча за собой длинную цепь, приблизился к плетёнке.

Вид свежеиспечённого хлеба, сочных груш и объёмистой глиняной бутыли вызвал у него лёгкое головокружение. Столько лет приходилось довольствоваться жидкой тюремной похлёбкой и гнилыми плодами.