Васька, ухмыляясь, ушел в кухню.

Старуха уставилась на Наталью. Взгляд уже и не человеческий — холодный, равнодушный.

— Чего стряслось? Выкладывай.

— Юрий женится.

— Значит, не удержала?

— Чем это я могу его держать?

— А чем бабы мужиков держат?… Эй, Наталья, я тебя скрозь вижу, не спрячешь, не утаишь. Что же, ему пора, женитьба — дело нужное. А что, на той женится?…

— На той, тетя Феша, на черномазой.

— Ничего, ладная бабенка. Крепкая. Такие бабы сейчас пошли — сильные! Мужики ослабли, все хвостом виляют, а женщина, если сильная, прямее их… Ну, пусть их. Дай им бог всяческого благополучия. Значит, полдома теряешь? Кусочек?

— Ну что вы, тетя Феша.

— Да мне-то… Значит, и твои дела хуже пойдут. Вот и я, Наташенька, плохо живу, плохо. Старею. Одно болит, другое болит — руки, ноги, в поясницу постреливает. Ты, голубка, пожалей старуху, разотри скипидаром. Того жеребца не упросишь.

Тетя Феша еще долго жаловалась на то, на се. Потом согрела скипидар, разделась, легла на широкую постель с двумя пуховыми подушками, расплылась желтым тестом.

— Ну и жиру на вас наросло, тетя Феша. Не тяжело носить-то? — спросила Наталья, наливая теплый скипидар в ладошку.

— Тяжело, Наташенька, тяжело… Сердце давит, а ничего не могу поделать. Люблю поесть всласть. Здесь три, здесь.

Наталья провела корявой ладошкой. Должно быть, это было очень приятно.

— О-ох! — запыхтела старуха. — О-ох… Еще, еще!.. Крепче жми, крепче!.. Хорошо… Хорошо… О-ох-хо-хо… Люблю я, Наташенька, запах терпентина, так мы скипидар раньше звали. Все нехорошее он отшибает. Скажем, помои сплеснутся или угаром запахнет. О-ох-ох… Еще, еще… Крепче, крепче… Ох-ха… Да, о чем это я? Память у меня прохудилась, говорю, а ничего не помню. О чем говорили?