– О-о… – протянула она, пренебрегая подробностями.

– Профессор… (С этого момента все стали так называть меня).

– Спросите госпожу Ниссен… – начал я, но был прерван потоком разгоряченных шведских слов, изобиловавших звуками «йа» и «йо».

– Она Альма, просто Альма, – перевел дипломат. – Даже пятилетние дети так к ней обращаются. Здесь для всех вы будете Петром… точнее, Петером. Ваша фамилия ее не интересует.

– Петеру нужно лечиться, – вмешалась старушка. – Все остальное мелочь… Между прочим, откуда он приехал?

– Из Болгарии…

– Ах, да верно, он мне писал… Он роялист или республиканец?

Проявив такт, я объяснил, что роялизм в нашей стране лишен смысла, вот уже сорок лет у нас республика.

– Мне порой кажется, что я роялистка, – сказала Альма, указав на снимки прежнего и нового королей, висевшие как раз надо мной. – Впрочем, это не имеет значения.

И спросила, крещеный ли я.

– Да, – ответил я и пояснил, обращаясь к дипломату: – Знаете ведь, до войны…

– Ты католик?

– Нет.

– Протестант?

– Нет.

– Тогда кто же?

– Православный.

– А они христиане?

– Да.

– Родители у тебя есть?

– Оба умерли.

– Я буду тебе матерью. Буду заботиться о тебе.

– А что мне нужно делать?

– Ничего. Абсолютно ничего. Только верить в меня.

– Я принимаю восемь таблеток в день. Это нужно прекратить уже сегодня?

– Я не мучительница. Ты сам почувствуешь, когда можно не принимать лекарства.

– Как мы поймем друг друга?

– Моя секретарша знает французский. Она очень красивая.

(Неожиданное замечание, но я не обратил на него внимания.)

Шок, испытанный мною при появлении в доме Альмы, бесследно прошел. Альма уже казалась мне чудом, прекрасна была ее вера в свои силы и убежденность, которую она старалась внушить мне. Где тот врач, который мог бы сказать мне: «я буду тебе отцом» или «я буду тебе матерью»? Медицина стала чересчур официальной, таково ее направление в Европе: отдалиться от больного, превратить его в объект.