До коль я буду больной пилигрим

В эзотерической тёмной шали?

Хокку больше тянуло на карандашный шедевр, с дрожью в пальцах процарапанный на стене туалетной кабинки, но Стас находил в ней близкий его сердцу ассоциативный ряд: кафе любят красить изнутри в цвет подаваемого напитка, не заботясь, что больше этот цвет напоминает кардинально другой продукт – уже жизнедеятельности, а не растительности; про растворимый кофе "Максим" все заслуженно забыли, как и про его молодость – двойную по насыщенности и гнусную по содержанию; "больной пилигрим" он потому что все сверстники давно женаты, а его всё мотает от одного очага к другому – и это несомненно говорит о болезненной несовершенности его сознания; а "эзотерическая шаль", это те размышления и интерпретации, которыми он окружает свою тёмную несостоятельность в этом мире успешных полудурков, идентифицирующих себя только со статусом поглощаемых продуктов. Он – пилигрим, держащий курс не "куда-то", а "отсюда", он ловит ветер перемен в паруса своей жизни и использует его для того, что бы всё дальше и дальше уходить от торговых портов.

Привычно погружённый в свой полудепрессивный психоз, Стас не сразу обратил внимание на девушку, одиноко сидящую в неосвещённом уголке кафе. Даже так: когда он девушку заметил, то сперва поймал себя на мысли, что вроде бы некоторое время назад видел какое-то неясное облако в этом углу. Отогнал от себя странную мысль, как заранее нелепую, чего только не померещится, когда заразмышляешься в одиночестве… Девушка, видимо, ждала официанта – перед ней на столике красовались только салфетница и чистая пепельница. Обычно надо махать рукой как носильщику на вокзале или громко кричать, привлекая к себе внимание обслуги – с таким спокойным выражением лица она рисковала просидеть за пустым столиком целую вечность. В мегаполисе нельзя не участвовать в процессе, иначе он идёт мимо, просто тебя не замечая. И тогда даже официанты крадут куски твоей жизни, заставляя прозябать за столиком с салфетницей и ненужной пепельницей…