– Дурной народ эти псы да коты, – подытожила актриса. – Дармоеды и лицемеры. Только еду и могут выпрашивать. Не люблю я их, чесс слово, не-люб-лю. Бездари.

Неизвестно, сколько бы длились старческие излияния молодой актрисы, но в стенах дома раздался рёв крана: один длинный, надсадный и три коротких, еле различимых. ОБЩИЙ СБОР!

– Боги мои… – побледнела Одри. – Сбор… Даже и не Собрание…

– Как же так… я же не могу Кешу оставить! Одри, что делать?!

– А ты вот меня попроси как следовывает, я можж и выручу старого друга, аась? – актриса ехидно прищурила глаз.

Ох, старый маразматик. Как же ребёнка оставить? А ну как проснётся? И что будет? Да Бог весть, что может случиться. Это же только мамаша его думает, что – ничего не происходит, пока у неё "одна нога там, другая здесь"… Ай-яй-яйй… Что ж, надо на поклон к маршалу…

– Жуков, будь любезен, старый хрыч, объяснись на Сборе за меня. Скажи, мол, сию секунду примчусь, лишь только мамаша объявится! Будь ласков, маршал, уважь!

– Эхх, и ты – лицемер, МихСэрыч, – довольно залыбилась красавица. – Как ничо не надоть, так "Одри-мордри", а как приспичило – нате вам, "маршал"!!! Вижу я вас всех насквозь, злыдни! Не будет вам пощады! Всех в порошок под Сталинградом!

При этом в нежных руках актрисы появился пулемёт и, ещё бы секунда, и по квартире засвистели бы кинематографические пули… но во сне повернулся ребёнок. Одри сразу осеклась, умолкла, кротко заулыбалась.

– Ладно, пойду я. Скажу, как есть – занят ты. Как освободишься – прибудешь сей же миг.

– Спасибо, Одррр…маррршал! – исправился МихСэрыч и торжественно взял под козырёк.

– Гыы, то-то.

Одри по-солдатски крутанулась на каблучках, её тело заколыхалось в солнечном свете, не теряя облика стало зыбким и, через секунду, она уже просочилась сквозь замочную скважину на лестничную площадку. Словно и не было никого.