Ибо бухгалтер Браун, который должен был заменять отсутствующего патрона, — мистер Броун, как его называли три конторские барышни, хотя он был родом из Мериш-Трюбау и не понимал ни слова по-английски, — мистер Броун никому не портил настроения. Сам он, правда, продолжал добросовестно работать за своею конторкою, суммировал столбцы цифр, заключал счета и открывал новые, но происходившим вокруг него не интересовался. Его сотрудники и сотрудницы могли проводить свой девятичасовой рабочий день, как им было угодно. Только когда беседа становилась чересчур громкою, он покачивал неодобрительно головой.

Беседа не была в этот день, громкою. Стучала одна пишущая машинка. Это старалась фрейлейн Гартман, собиравшаяся на следующий день в отпуск; ей нужно было дописать залежавшиеся бумаги. Фрейлейн Шпрингер читала вслух газету, хронику спорта. Фрейлейн Постельберг поставила на стол два зеркала и доканчивала свою новую прическу. Господин Нойгойзль занят был истязанием своих карманных часов, которым ставил в вину свое опоздание. Практикант Иосиф, уйдя в мечты, исписывал лист канцелярской бумаги своим росчерком, а росчерк у него был такой размашистый, что он мог быть без всяких затруднений назначен директором Австро-Венгерского банка. Из помещения склада доносился жирный голос разъездного агента Зерковича, упрекавшего кого-то в том, что до сих пор не составлена коллекция образцов.

— Этель, она мне к лицу? — спросила фрейлейн Постельберг, только что окончив свою прическу.

— Покажи-ка! Замечательно, Клер! — сказала фрейлейн Шпрингер.

Клер и Этель — не совсем обычные имена для служащих в мануфактурной фирме на набережной Франца-Иосифа. Ни одна из обеих дам не могла бы обосновать свое право на столь звучное имя ссылкою на свидетельство о рождении, крещении или какой-либо другой документ. Но у фрейлейн Постельберг нельзя было оспаривать ее право именоваться Клер. Хотя волею рока она родилась на свет простою Кларой Постельберг в Вене II, все же мужской персонал всех предприятий, находившихся в деловых отношениях с фирмою «Оскар Клебиндер», считал, что в ней есть что-то «французское», что-то «чисто парижское» или — как еще точнее выражался разъездной агент Зеркович, известный знаток женщин, — «что-то такое».