Сигареты, которые он нам подарил, дали мне и моей спутнице повод завязать разговор и беседовать до конца поездки.

Она рассказала, что нашла в Лондоне место служанки и няни. По виду она была сельская: очень светлые волосы, румянец и широкая кость производили впечатление силы, будто она привыкла носить тяжести, может быть, корзины с углём или двух ребятишек сразу. Но больше всего поразил меня её голос: хорошо поставленный, мелодичный и сдержанный.

В конце пути, когда пассажиры, потягиваясь, начали вставать и сновать по коридору, эта девушка, Элиза, пригласила меня в дом, где она прислуживала, а хозяин, некто из университетского мира, уехал с женой и со всем семейством.

Я согласилась: тогда мне показалось, что встретить образованную служанку случается не часто, и стоит поближе с ней познакомиться. В этом мне чудился какой‑то новый жизненный поворот, некая правда, а я думала в те дни, что правда бывает чудесней вымысла. Кроме того, я хотела провести воскресенье в Лондоне. В понедельник мне предстояло вернуться к своей работе в отделе одного государственного учреждения, эвакуированного в сельскую местность, и по причинам, которые могли бы послужить темой другого рассказа, возвращаться туда я не спешила. Мне надо было кое–кому позвонить, выкупаться и переодеться. И хотелось больше узнать об этой девушке. Поэтому я поблагодарила Элизу и согласилась.

Я пожалела об этом, едва мы сошли на вокзале Кингз Кросс в начале одиннадцатого. Элиза, возвышавшаяся среди перрона, казалась невообразимо усталой не только от бессонной ночи, но ото всех тягот ее неведомой мне жизни. От цветущей силы, удивившей меня в поезде, не осталось и следа. Когда она позвала носильщика своим красивым голосом, я увидела на её голове со стороны, которой не видела в поезде, темный пробор, почти фиолетовый на фоне соломенных волос. Когда я взглянула на неё в первый раз, то подумала, что она, наверно, выбеливает волосы, а сейчас, разглядев, как безобразно это сделано, как фиолетовая стрела пробора опускается к тяжелому усталому лицу, я сама ощутила изнеможение. Это было не только обычное напряжение, связанное с дорогой, но предчувствие скуки, сваливающееся невесть откуда и умеряющее, вероятно, к счастью, наше любопытство.