– Домовина несусветная, – пятился какой-нибудь приезжий-заезжий, перепутав названия жилья и гроба.

– Даже не знаю, даже не знаю, кто ж в нем живет? – продолжал вглядываться в старину и никак не мог отойти.

– Я бы со страху помер, а не заснул бы в нем, там небось привидения в чехарду играют… Гляди-ка, сад-то разделенный, а из окна бабка глядит!

– Два хозяина, выходит.

– Пойдем поближе?

– А чего я там забыл?

На правой крепкой калитке висел мешок под навесом из дранки – на куске фанеры надпись от руки «Почта» и внизу меленько: «Фаина Александровна Хвостова, молоко в 10 и 19 часов, цена магазинная».

– Во дает, спекулянтка!

Полоумные дачники приходили в десять вечера, а умные – в десять днем и в семь часов после вечерней дойки.

А на другой калитке, сплошь из ржавых проволочных каркасов, висел обычный почтовый ящик в ошметках старой краски, – по виду свидетель эпохи, свернувшей мимо этого ящика аккурат в наше непонятное будущее, – с выведенными на нем белилами двумя словами: «Семья Нафигулиных».

– Надо же, – прочитав, в удивлении отходил приезжий или прохожий.

Тете Фае в ту пору было чуть-чуть за шестьдесят, но она еще бегала, если в боку не схватывало. Бегала навроде пули или даже снаряда, что со стороны выглядело несколько дерзко, особенно в сравнении с несколькими еле двигающими телесами сорокалетними соседками.

Махно в юбке, Файка-зазнайка, дикая – с ударением на втором слоге, – такие вот прозвища время от времени слышала в свой адрес Фаина Хвостова, когда шла со своей белоснежной коровой по улице. Шла и улыбалась так, чтобы никто не видел, а то еще подумают, что счастливая.

Самое-то лучшее прозвище у нее было – Сенька-хохол. Так Фаю назвал папа Сашенька, убитый через два года на той войне.

А называл ее Сенькой, когда учил шестилетнюю Фаинку мести пол. Фаинка заметала мусор во все темные углы, чтобы не колготиться с совком. За что и получила на всю жизнь в подарок и «Сеньку» и «хохла».