— Отстань ты ради бога!

Тимка посмотрел на меня своими разноцветными желто-зелеными глазами и отошел тихо. Ко мне с тех пор он больше не подходил и никогда не заговаривал первым. К старшим же парням он тянулся по-прежнему. Он не заискивал перед ними, хотя и готов был услужить, как умел, но в нем не нуждались. А ему, видать, и того было довольно, что он рядом. Тимка обхаживал Каныгу и через него надеялся снова прибиться ко мне. Только и Каныге он скоро надоел.

Однажды они впятером, плечо к плечу, стояли у монастырской стены. Тимка топтался перед ними, а Каныга говорил, что с чужими они не знаются, потому как у них шайка.

— Хочешь в шайку? — спросил Каныга.

Тимка молчал, не веря Каныге и подозревая какой-то подвох.

— Хочешь?

Тимка покраснел и быстро кивнул.

— Нет, ты скажи, — наседал Каныга, — скажи...

Тимка огляделся с опаской и еле слышно сказал, что да, он хочет в шайку.

— Шайка! — крикнул Виталька Лялин.

— Огольцы, это шайка! — кричал Чеботарь и тыкал в Тимку прокуренным пальцем.

— В шайку плюют, — сказал Каныга.

И все они со смехом бросились плевать на Тимку.

Каныга не смеялся, не прыгал, не дергал шеей. Он нехотя сбрасывал густую слюну на палец с желтым ногтем, давал щелчка, и слюна летела далеко и метко. Очень ловко это у него получалось.

Больше Тимка не приставал к старшим и после занятий играл у южной стены, где обычно собиралась мелкота. Однажды я услышал, как Тимка, стоя под навесом, говорил новым друзьям, что, конечно, он еще маленький и слабый, но когда вырастет, уедет на море, к своему дядьке, который плавает мотористом, и дядька возьмет его к себе, в машину. На море! Куда ему в машину, дурачку! Да и никакого дядьки у него не было. Я это точно знал.